Сергей Захаров – выпускник известной московской «тридцатки», в своё время он интересовался политологией, но впоследствии резко перешёл в образование. Будучи слабослышащим человеком, он несколько лет работал директором общеобразовательной школы в Тверской области, пока в 2025 году не прекратил свои полномочия. Что сподвигло Захарова к этому? Об этом его расспрашивает корреспондент журнала Антон Скотников, который учился с Сергеем весь второй класс, а впоследствии оставшийся его близким другом.
– Сергей Алексеевич, начнём с простого. Где родились, учились?
– Я коренной москвич. Своё первое образование получил в школе-интернате №30 – там меня научили не только предметам, но и суровой романтике жизни.
А потом я пошёл по классическому пути бунтаря: поступать туда, где красивое название! Так я оказался в «Академии труда и социальных отношений». Стал политологом, потом аспирантом – в общем, задержался в вузе так надолго, что сам стал преподавателем-исследователем.
И чтобы замкнуть этот образовательный круг, недавно получил диплом по управлению школой в МГПУ.
– По поводу политологии, я помню, что вы ещё в школе интересовались политикой, вроде даже одно время были помощником депутата. Расскажите об этом поподробнее.
– В школьные времена мне казалось, что политика определяет ход истории, и именно она квинтэссенция власти и богатства… Мне хотелось созидать благо для общества через политику. Поэтому в школе я стремился опробовать все способы преобразований с целью раскрытия нашего потенциала. Мной в старших классах проводились «политические игры», когда моделировался избирательный процесс – от формирования избиркома и регистрации кандидатов на пост президента школы до дебатов, пресс-конференций и самих выборов. Эта игра знакомила не только с механикой формирования государственных институтов, но и была своеобразным тренингом на ораторское искусство и публичное выступление, на понимание свободы и ответственности. Также я сам договаривался с администрацией школы о реализации тех или иных начинаний. Например, я самостоятельно вышел на Совет Федерации и Государственную Думу и стал организовывать туда экскурсии для ребят. Много чего было. Впоследствии, когда я окончил школу и поступил в ВУЗ, мне хотелось свои идеи и практики конвертировать в законопроекты. Я предложил несколько идей для этого, написав письмо депутатам. Они оценили и предложили работу. Так я стал помощником депутата на постоянной основе. Да и сейчас остаюсь помощником депутата, но уже на общественных началах, так как, нельзя совмещать две должности сразу.
– Я помню эти игры, да. Но при этом вы все равно ушли в образование. Были преподавателем в университете. Что повлияло на твой выбор?
– Честно? Пришло осознание. Осознание того, что политика – это искусство манипуляции и борьбы. Борьбы за себя и свои притязания. Это шло вразрез с моими ценностями. Тогда я подумал, что именно образование может быть опорой для противодействия невежеству и ненависти. И здесь огромное влияние на меня оказала моя бабушка, которая всю свою жизнь посвятила школе. А это 60 лет работы в образовании. Поэтому пошел работать в Бауманку преподавателем философии. Забавно вышло. Но я рад, что мой курс сменился. Я видел отдачу от студентов. Помню, идёт пара. Я рассказываю одной группе студентов о теологии. Вдруг открывается дверь в аудиторию и вваливается толпа студентов из другой группы со словами: «Сергей Алексеевич, а можно мы у вас посидим? У нас окно.» Я им отвечаю, что им лучше отдохнуть от лекций и попить кофе в кафе. На что они мне и говорят: «Сергей Алексеевич, но мы хотим послушать вас! Нам интересно. Ну пожалуйста.» Я не смог отказать, и аудитория была забита под завязку. Значит, я делаю что-то правильно, если у студентов есть мотивация к моему сложному предмету. К сожалению, мои ценности разошлись с видением образовательного процесса руководства и мне пришлось уйти. Наступила пандемия, которая показала, что я был прав – нельзя замыкаться в четырёх стенах, ибо мир – лучший учитель.
– Я бы тоже с удовольствием вас послушал, но увы. И после пандемии вы уже заняли должность директора школы? Как вообще вы получили это назначение? И почему приняли этот вызов?
– В августе 2021 года я стал директором средней общеобразовательной школы в селе Дмитрова гора Конаковского района Тверской области. Как выяснилось, образование стало моим призванием. Я постоянно находился в поиске теорий и практик в этой сфере: проходил курсы, изучал литературу, общался с деятелями образования. Так и получилось, что один человек мне предложил присмотреть себе школу за пределами московского региона. «Там такие нужны» – сказал мне он тогда. Нашёл вакансию, откликнулся, прошёл собеседование и получил приглашение.
Школу, которую мне доверили, можно было бы описать одним словом – замечательная. Но только если произносить это слово с той же интонацией, с какой произносят «ну что, полетели!», садясь в самолёт, у которого одно шасси уже осталось на взлётной полосе. Она была настоящей, сельской, со своим неповторимым шармом. Пахло в ней не только мелом и тетрадками, но и историей. Очень, очень долгой историей.
Кадровый голод напоминал игру «кто последний, тот и учитель истории». Коллектив был не просто стареющий, он был мудрый, как скала, и столь же подвижный. Материальная база… Ну, скажем так, наш самый современный компьютер помнил ещё первого президента России. А дети учились точно так же, как и их родители: парты ровными рядами, «открыли учебники, закрыли учебники». Типичная «школа-коробочка», как говорят эксперты. Моя же честолюбивая натура, увидев это великолепие, не упала в обморок, а радостно прошептала: «Окно возможностей! Или аварийный выход. Неважно. Главное – открыто!».
– И как? Получилось реализовать возможности? Что считаете своим успехом за всё время работы?
– Если вкратце, то было сделано многое. Мы вышли из федерального списка школ с низкими образовательными результатами и стали выпускать отличников, решили проблему нехватки кадров (к нам пришли работать 8 новых педагогов), построили новое здание школы взамен старого, провели брендирование школы, внедрили четыре программы профессионального обучения на выбор с возможностью трудоустройства выпускников на предприятия нашего партнера и ещё много чего. Но я хочу сказать тебе главное.
Говорят, театр начинается с вешалки. А школа – с туалета. Да-да, ты не ослышался. Именно с того места, куда второклашка сбегает с урока математики, пряча слёзы от двойки, куда старшеклассник заглядывает перед важным свиданием проверить, не торчит ли кусок завтрака в зубах, и куда учительница заходит на три минуты уединения, чтобы глубоко вздохнуть после родительского собрания. Если в школьном туалете пахнет не безысходностью и хлоркой, а, скажем, нейтрально, если там сухо, тепло, дверцы закрываются, а мыло в диспенсере есть – вот вам первый и самый честный признак того, что в этом учебном заведении что-то делают правильно. Это не про роскошь и мраморную плитку, это про базовое уважение к человеческому достоинству. Ребёнок, который не боится, что его там засмеют из-за сломанной кабинки, который не морщится от запаха и не обходит лужу, уже на один шаг ближе к состоянию спокойной уверенности, необходимой для того, чтобы решить задачку по теореме Пифагора или понять, что такое падежи. Это микроскопический, но невероятно важный кирпичик в фундаменте той самой «школы как места силы».
И вот на этом фундаменте и вырастает вечный конфликт, главная драма образования: яркая индивидуальность – против безликой массовой серости. Помню, как однажды ко мне в кабинет влетела семиклассница с горящими глазами и вопросом, от которого у иного администратора волосы встали бы дыбом: «Сергей Алексеевич, а вы не против, если я свои волосы покрашу?». Мир Нормы, мир инструкций о внешнем виде, натянулся как струна. А мир Жизни, мир Деятельности, требовал простого человеческого ответа. «Я-то не против, – говорю, – но, а твои родители как на это смотрят?». А она, не моргнув глазом: «Да им всё равно!». И в этот момент я понял, что это и есть тот самый экзамен для директора. Не по управлению финансами, а по управлению смыслами. Ведь ребёнок ищет себя, примеряет роли, а школа должна быть не конвейером по оболваниванию, а полигоном для проб. Пусть уж она перепробует все цвета радуги, пока она еще ребёнок, и поймет сама – нужно ей это или нет. Это в сто раз лучше, чем взрослые будут занудствовать, умничать и читать морали, взращивая в душе лишь глухое отторжение. Она покрасилась. В розовый цвет с фиолетовым отливом. Получилось очень ярко. Словно помесь фламинго с экстрасенсом. Прошла по школе как живой маяк, вызывая у кого-то улыбки, а у кого-то недоумение. Ровно через неделю всё это великолепие благополучно смылось и забылось. Но понимание – осталось. Понимание того, что ей это не к лицу. Ценой в одну помытую голову она получила куда больше, чем из десятка нравоучительных бесед: собственный опыт и право на ошибку. Девочка закончила школу с красным аттестатом!
К чему я это всё? А к тому, что школа — это не просто работа. Это призвание. Это ежедневное чудо, которое мы создаём вместе. Мы не работали. Мы творили. Каждый день. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Потому что нас объединяло самое главное – любовь к этим детям и вера в то, что наша школа – это самое удивительное место на земле.
– Никогда бы не посмотрел на школу с такой точки зрения. Это всё вы очень ярко описали, я чувствую, что на школы теперь буду смотреть под другим углом.
– Расскажите, пожалуйста, а сколько в вашей школе было детей? Сколько учителей?
– В школе на момент моего назначения училось 167 учеников, а когда я уходил – было 207 детей. К нам поступать стали из соседних сел и городов. Даже 4 ребёнка приехали из Москвы. Изначально было 14 педагогов, потом стало 21. Единственная школа, полностью укомплектованная кадрами в регионе.
– Кстати, а как вы со всеми разговаривали? Не было ли сложностей из-за слуха?
– Насчет барьеров коммуникации… Я всех предупредил о своей особенности и попросил не удивляться, если буду переспрашивать (но не пришлось). Понимание этого со стороны участников школьного сообщества сделало мое пребывание комфортным.
Но тем не менее, я с большим сожалением узнал, что в этом году вы ушли с поста директора. Расскажете – почему? И как теперь дела в школе?
– Решил взять паузу. Устал балансировать между интересами детей и интересами чиновников. Сложно защищать школу от абсурда, если ты самое уязвимое звено в трудовых отношениях.
К сожалению, сейчас в школе не все радужно… После моего ухода уволилось 5 педагогов, бухгалтер и техперсонал, а оплата труда впала в турбулентность. Умерло информационное поле и уникальные проекты.
Мне часто кажется, что наша образовательная система существует в некоем гибридном измерении. С одной стороны, она унаследовала черты мира, описанного Оруэллом – с его стремлением к тотальному контролю, единообразию и строгой иерархии. С другой — в ней проступают контуры «дивного нового мира» Хаксли, где сложные вопросы иногда подменяются яркими, но поверхностными активностями, создающими иллюзию прогресса и вариативности. Это не осуждение, а констатация фона, на котором разворачивается наша ежедневная работа. Научный менеджмент давно доказал: система не может эффективно развиваться, находясь в ценностном и организационном противоречии сама с собой. Яркий пример – провозглашенный курс на изменение роли учителя: с транслятора знаний на наставника и фасилитатора. Идея прекрасна и соответствует вызовам времени. Но упирается она в «янтарную» парадигму управления, как её назвал Фредерик Лалу, — систему с жёсткой вертикалью власти, регламентацией и контролем. В такой системе учитель по-прежнему остается «винтиком», от которого требуют не столько педагогического творчества, сколько точного выполнения спущенных сверху нормативов. Пока системные условия не изменятся, декларации о новой роли педагога так и останутся благими пожеланиями.
Чтобы понять эти системные условия, нужно выйти за рамки чистой педагогики и посмотреть на образование через призму политической экономики. Возьмём, к примеру, периодически возникающие дискуссии о переходе на 12-летнее школьное обучение. Если отбросить чисто дидактические аргументы, становится очевидна и социально-экономическая подоплека такой реформы. В условиях, когда экономика сталкивается со структурными вызовами, а число высокопроизводительных рабочих мест растёт недостаточными темпами, система образования невольно становится инструментом решения демпфирующих социальных задач. Удержание молодёжи в стенах школ на два года дольше, а потом сразу отправить их в колледж — это, по сути, механизм отсрочки её выхода на рынок труда. Что позволяет искусственно снизить давление на рынок труда, смягчив конкуренцию и отложив на будущее проблему трудоустройства целого поколения. Это не теория заговора, а вполне рациональное, хотя и паллиативное, решение в рамках макроэкономического управления.
Это управление, однако, наталкивается на другой фундаментальный вызов – вопрос финансирования. Сегодня расходы на образование в России составляют в среднем около 3% ВВП. Для сравнения, в Советском Союзе, который позиционировал образование как национальный приоритет, эта цифра доходила до 6–13% ВВП. Это принципиально разный уровень инвестиций в человеческий капитал. Современный бюджет просто не в состоянии одномоментно вернуться к советским показателям, что создаёт хронический дефицит ресурсов на всех уровнях. Проблема эта становится особенно острой в регионах. Возьмем, для примера, Дальний Восток. Это около 40% территории страны, но лишь 5% населения. Разреженность населения приводит к тому, что содержание малокомплектных школ в отдалённых поселках становится колоссальной финансовой нагрузкой для регионального бюджета. Поднять зарплату учителям здесь – задача не из простых. Для одного лишь дальневосточного региона, по экспертным оценкам, может потребоваться дополнительно до 27 миллиардов рублей ежегодно, чтобы сделать доход педагогов конкурентоспособным и привлекательным для молодых специалистов. Где взять эти деньги? Либо находить их в и без того напряженном федеральном бюджете, либо искать инновационные пути, например, создавая на Дальнем Востоке специальные экономические зоны или научно-образовательные кластеры, которые стали бы точками притяжения инвестиций и кадров. Но и то, и другое – задачи стратегического уровня, выходящие далеко за компетенцию министерства просвещения.
А на местах этот финансовый дефицит порождает ту самую абсурдную реальность, с которой мы сталкиваемся каждый день. Внедрение цифровых образовательных сред, казалось бы, благое дело, оборачивается циркуляром: «для повышения активности» совершить не менее пяти звонков и отправить десять сообщений в неделю в конкретном мессенджере. В этом приказе отражается системная проблема: мы часто подменяем суть – живое общение и педагогическую целесообразность – формальными, измеримыми KPI, потому что ими легче управлять и отчитываться. При этом забывается, что не у всех детей в сельских или отдалённых школах есть современные смартфоны, не у всех семей — стабильный интернет. Получается, что мы наказываем педагога штрафными санкциями за невыполнение условий, которые от него не зависят.
Особняком стоит история с пришкольными лагерями. По букве закона – это право, а не обязанность школы. Но на практике учредитель, находящийся под давлением показателей «оздоровления и занятости», настоятельно «рекомендует» лагерь открыть. Возникает правовая и этическая коллизия. Педагогов, чья трудовая функция – преподавание, мягко вынуждают работать воспитателями, часто без адекватной доплаты, поскольку фонд оплаты труда – вещь ограниченная, и летние отпускные выплаты съедают значительную его часть. Законность такой практики вызывает серьёзные вопросы, но под давлением административного ресурса они часто остаются риторическими.
Эти системные перекосы – одна из ключевых причин кадрового голода, который испытывают сегодня многие школы. Молодые специалисты, приходя в профессию, сталкиваются не только с высокой нагрузкой, но и с огромным пластом несвойственных функций. Например, с так называемыми «рейдами» по неблагополучным семьям для оценки жилищно-бытовых условий. Эта работа, безусловно, важна, но по закону она относится к компетенции органов опеки и профилактики. Школа же выступает здесь помощником, но не исполнителем. Однако, на деле учителям и администрации порой приходится брать на себя эти несвойственные обязанности, работая в выходные и в отпуск, без соответствующей подготовки, оплаты и правовой защиты. Это не может не отталкивать талантливых и перспективных людей от профессии.
К этому добавляются и более масштабные тенденции, такие как пересмотр содержания образования. Сокращение часов на обществознание, курс на унификацию и переписывание учебников истории – всё это элементы сложного процесса выстраивания единого образовательного и ценностного пространства. С одной стороны, это стремление к консолидации и передаче традиционных ценностей. С другой – это вызов для учителя-предметника, который оказывается зажат между официальной трактовкой и необходимостью развивать у детей критическое мышление и умение работать с разными точками зрения. Это тонкая и очень сложная педагогическая задача.
И всё же, несмотря на эти системные штормы, школа жива. Она жива благодаря тем, кто каждый день, вопреки всему, находит силы и ресурсы для настоящей работы. Мы учимся обходить острые углы, находить лазейки для творчества, создавать свои островки смысла – проектные лаборатории, школьные медиацентры, театральные студии. Именно на этом, локальном уровне, и происходят самые важные изменения. Когда учитель видит горящие глаза ребёнка, защитившего свой первый проект, когда удается разрешить сложный конфликт между учениками, когда выпускник, спустя годы, приходит и говорит «спасибо» – вот те самые «бирюзовые» ростки новой управленческой и педагогической культуры, которые пробиваются сквозь асфальт системных ограничений.
Для этого требуется невероятная стойкость, терпение и умение договариваться. Я горел своей школой и выгорел. Поэтому мне нужна передышка и переосмысление. Чтобы с новыми силам доказывать, что школа может стать именно тем местом, где детям хочется учиться, а учителям — работать.
– Проблемы образования – наша тягость, которую надо решать, начиная с Министерства, что тоже не так просто.
Какие дальнейшие у вас задумки, проекты? В какую сферу планируете податься?
– Сейчас я свободный агент образования. И в образовании останусь. Может, если получится, то вернусь в школу – в любую. Хотел сделать онлайн-курс для тех, кто интересуется школьным образованием. Но понял, что этот формат для меня не подходит. Решил написать книгу «Манифест педагогического неповиновения». Эта книга – отражение моих мыслей, знаний и опыта сквозь призму школьных историй и научной теории. Это не готовый рецепт. Это приглашение к разговору. К удивлению. К совместному поиску. К изучению парадоксов системы образования, где древнегреческий философ Сократ запросто может оказаться в одном кабинете с чиновником из Министерства, и оба будут задавать один и тот же вопрос: «Ну и что мы тут, собственно, делаем?».
– Надеюсь, у вас всё получится!